- Сообщения
- 42.516
- Реакции
- 101.636
- Дневник
- Читать »»
- Не курю с
- 09.09.2019
- Метод
- Сила Воли
- Лет курения
- 32
Тоже в какой-то степени про "кашу".
Как полюбила?
Мы тогда валетом лежали на дне воронки. Прямо перед моим лицом его грязные сапоги. Я отвернулась и посмотрела на небо.
Удивительно, кругом война, взрывы, гарь, люди умирают, а оно такое чистое и голубое, почти прозрачное. Смотрит на нас с высоты своей небесной и думает, наверное, что мы глупые люди. Радоваться жизни надо, а мы в пропахшей гарью воронке лежим.
Я поглядела на него. А ты знаешь, он красивый был. Как артист.
Я подумала ещё тогда, что такого не убьют. Не смогут. Война же тоже женщина, хоть и тетка злая...
Мне его почему-то жалко стало. Я говорю ему,
- А у вас один сапог кашу просит, - и дотронулась рукой до подошвы.
А он, наверное, почувствовал мой взгляд и моё прикосновение и подобрал ноги. Засмущался. И ещё "Дурa" сказал, но по-доброму как-то сказал, а я и засмеялась. Так и лежал, дурaчoк, в неудобной позе.
А я ему говорю: «Я институт не закончила. Не успела. Попросилась на фронт».
А он молчит. Слушает, значит. Я потом много еще чепухи всякой наговорила. Про школу, про двор, про войну. Это, как говорили в институте, посттравматический синдром был.
Вроде, легче становится, когда выговариваешься.
А он вдруг спрашивает: «Вы всегда такая болтунья?»
Представляешь, я и болтунья! Слово-то какое чудное выдумал.
- Нет, - говорю, - не всегда, только когда кровь вижу.
А он удивляется и говорит: «Зачем же вы, девушка, в санитарки пошли, раз крови боитесь?»
Я ему отвечаю, что не боюсь вовсе, но только не знаю, как долго смогу прожить, потому что кровь это моя, и она течёт и течёт, и никак не останавливается. Я уж и ватой рану залепила, а она все равно идёт.
Он сорвался, как чумной, закопошился возле меня, осмотрел быстро и гимнастёрку принялся рвать, там, где рана.
Он бинты вскрывает, а я рассматриваю его. И чувствую, что нравится он мне ещё больше. Вот дурёха была, мне помирать скоро, а я влюбилась... Я говорю ему: «А ты бы мог полюбить меня?»
А чего стыдится перед смертью-то... Я жду, а он как будто не слышит. И даже боится посмотреть мне в глаза.
Приятно было. Кругом война, а за тобой ухаживают. Я ему говорю опять: «Вы не очень мне гимнастёрку рвите, старшина не даст новую. Так и похоронят в рваной. Некрасиво будет, я же девушка всё-таки».
А он вдруг остановился и впервые посмотрел на меня долго так, как запомнить хотел. Прямо в глаза смотрит и молчит. Только губы сжал.
- Хорошо, говорит, так вместе нас и похоронят. Вас в рваной гимнастёрке, а меня в рваных сапогах!
Потом тащил на себе ползком через всё поле. Не подняться, подстрелили бы обоих. А я, дурёха, прижалась к его спине и про боль забыла. И мысли совсем другие одолевают, женские, не про войну. Чувствую его тело сильное, как мышцы его ходят под гимнастёркой, вдыхаю его запах терпкий и чувствую мой он, мой.
Как умирать не хочется, мамочка моя... Смешно всё получилось, не я его тащила, а он меня. Никудышная из меня санитарка получилась.
Потом лазарет, рана, слава богу, не сильная была. Он навестить раза два приходил. Некогда было. Всё время наступали. Букетик оставлял на окне каждый раз.
А дальше война разбросала. Он писал какое-то время, а потом перестал. Я ждала сначала сильно, переживала, а потом успокоилась. Знала, что живой, всем нутром чувствовала. Говорят, когда сильно любишь, бывает так. Просто таких, как я, у него много могло быть.
Потом после войны уже почти год прошёл. Я в институт вернулась. Лекция закончилась, я выхожу из аудитории, а он ждёт меня. Стоим и молчим, как дурaки. Он в гимнастерке солдатской и сапогах. Я говорю ему: «У вас сапог скоро каши попросит...»
А он говорит, дурa ты... По-доброму так сказал. Я всё поняла. Ещё сказал, что искал долго. Хорошо название института запомнил. Это потом выяснилось, почему не писал. Ранение, плен.
Цветочки ещё принёс и сказал, что тогда, на поле, не решился сказать, что лежал и благодарил войну, что свела нас в воронке. Я стояла, прижавшись к нему, и вдыхала запах его родной.
Война, а мы влюбились...
©с просторов интернета
Как полюбила?
Мы тогда валетом лежали на дне воронки. Прямо перед моим лицом его грязные сапоги. Я отвернулась и посмотрела на небо.
Удивительно, кругом война, взрывы, гарь, люди умирают, а оно такое чистое и голубое, почти прозрачное. Смотрит на нас с высоты своей небесной и думает, наверное, что мы глупые люди. Радоваться жизни надо, а мы в пропахшей гарью воронке лежим.
Я поглядела на него. А ты знаешь, он красивый был. Как артист.
Я подумала ещё тогда, что такого не убьют. Не смогут. Война же тоже женщина, хоть и тетка злая...
Мне его почему-то жалко стало. Я говорю ему,
- А у вас один сапог кашу просит, - и дотронулась рукой до подошвы.
А он, наверное, почувствовал мой взгляд и моё прикосновение и подобрал ноги. Засмущался. И ещё "Дурa" сказал, но по-доброму как-то сказал, а я и засмеялась. Так и лежал, дурaчoк, в неудобной позе.
А я ему говорю: «Я институт не закончила. Не успела. Попросилась на фронт».
А он молчит. Слушает, значит. Я потом много еще чепухи всякой наговорила. Про школу, про двор, про войну. Это, как говорили в институте, посттравматический синдром был.
Вроде, легче становится, когда выговариваешься.
А он вдруг спрашивает: «Вы всегда такая болтунья?»
Представляешь, я и болтунья! Слово-то какое чудное выдумал.
- Нет, - говорю, - не всегда, только когда кровь вижу.
А он удивляется и говорит: «Зачем же вы, девушка, в санитарки пошли, раз крови боитесь?»
Я ему отвечаю, что не боюсь вовсе, но только не знаю, как долго смогу прожить, потому что кровь это моя, и она течёт и течёт, и никак не останавливается. Я уж и ватой рану залепила, а она все равно идёт.
Он сорвался, как чумной, закопошился возле меня, осмотрел быстро и гимнастёрку принялся рвать, там, где рана.
Он бинты вскрывает, а я рассматриваю его. И чувствую, что нравится он мне ещё больше. Вот дурёха была, мне помирать скоро, а я влюбилась... Я говорю ему: «А ты бы мог полюбить меня?»
А чего стыдится перед смертью-то... Я жду, а он как будто не слышит. И даже боится посмотреть мне в глаза.
Приятно было. Кругом война, а за тобой ухаживают. Я ему говорю опять: «Вы не очень мне гимнастёрку рвите, старшина не даст новую. Так и похоронят в рваной. Некрасиво будет, я же девушка всё-таки».
А он вдруг остановился и впервые посмотрел на меня долго так, как запомнить хотел. Прямо в глаза смотрит и молчит. Только губы сжал.
- Хорошо, говорит, так вместе нас и похоронят. Вас в рваной гимнастёрке, а меня в рваных сапогах!
Потом тащил на себе ползком через всё поле. Не подняться, подстрелили бы обоих. А я, дурёха, прижалась к его спине и про боль забыла. И мысли совсем другие одолевают, женские, не про войну. Чувствую его тело сильное, как мышцы его ходят под гимнастёркой, вдыхаю его запах терпкий и чувствую мой он, мой.
Как умирать не хочется, мамочка моя... Смешно всё получилось, не я его тащила, а он меня. Никудышная из меня санитарка получилась.
Потом лазарет, рана, слава богу, не сильная была. Он навестить раза два приходил. Некогда было. Всё время наступали. Букетик оставлял на окне каждый раз.
А дальше война разбросала. Он писал какое-то время, а потом перестал. Я ждала сначала сильно, переживала, а потом успокоилась. Знала, что живой, всем нутром чувствовала. Говорят, когда сильно любишь, бывает так. Просто таких, как я, у него много могло быть.
Потом после войны уже почти год прошёл. Я в институт вернулась. Лекция закончилась, я выхожу из аудитории, а он ждёт меня. Стоим и молчим, как дурaки. Он в гимнастерке солдатской и сапогах. Я говорю ему: «У вас сапог скоро каши попросит...»
А он говорит, дурa ты... По-доброму так сказал. Я всё поняла. Ещё сказал, что искал долго. Хорошо название института запомнил. Это потом выяснилось, почему не писал. Ранение, плен.
Цветочки ещё принёс и сказал, что тогда, на поле, не решился сказать, что лежал и благодарил войну, что свела нас в воронке. Я стояла, прижавшись к нему, и вдыхала запах его родной.
Война, а мы влюбились...
©с просторов интернета
Последнее редактирование:

