-
Книга от основателя Некурим.рф — #Некурим. Быть счастливым некурящим. Бумажная версия • Электронная версия, Аудио-версия
Сила воли Rauchfrei
- Автор темы nachtigal
- Дата начала
Спасибо, котёночек. Но сложно говорить пациентам, что я неважно себя чувствую. Я же для того, чтобы им помочь. Я постараюсь!Держись, милаяочень аккуратно, постарайся не перенапрягаться.)
Eugeney
На взлет
Я помню что есть такой, и очень хороший и полезный дневник
Дневник похудения - Omne nimium nocet. Всякое излишество вредно
Всем доброго времени суток! Это мой дневник.ne-kurim.ru
Доброе утро Женя!
Хорошего дня тебе!
Eugeney
На взлет
А тебе желаю такой смены, чтобы тебе дарили цветы, обнимашечки и поцелуйчики
Это очень романтично))))
ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ ПРОПАСТЬ
О свободе воли, ответственности и рождении чуда
«Нельзя перепрыгнуть пропасть на три четверти. Свобода воли либо есть, либо её нет.»
I. Гипотеза вместо догмы
Спор о свободе воли — едва ли не самый старый долг философии. Детерминисты, от Демокрита до нейробиологов с томографом, указывают: всякое событие имеет причину, и решение, которое вы считаете своим, было предрешено состоянием вашего мозга за мгновения до того, как вы о нём узнали. Либертарианцы отвечают: само переживание выбора — упрямый факт, который не удаётся ни объяснить, ни отменить. Две тысячи лет позиции не сдвинулись ни на шаг — верный признак того, что вопрос поставлен как догматический, требующий окончательного ответа там, где окончательный ответ недоступен.
Честная позиция начинается с признания: мы не знаем, существует ли свобода воли. Доказать её наличие невозможно — по крайней мере, способы такого доказательства не придуманы. Но из этого не следует агностический паралич. Из этого следует другой жанр мышления — гипотеза. Не фантазия и не вера, а предположение, ценность которого измеряется единственной валютой: предсказательной способностью. Если гипотеза верна, прогнозы будут сбываться. Если прогнозы сбываются — гипотезой можно пользоваться, продолжая помнить о её статусе.
Такой ход близок духу Поппера: теория осмысленна не тогда, когда она доказана, а тогда, когда она рискует — выдвигает проверяемые следствия. И у гипотезы свободы воли есть по меньшей мере одно неустранимое основание: сам факт переживания свободного выбора. Его можно объявлять иллюзией, но проигнорировать его — методологическая ошибка. Иллюзия, воспроизводящаяся у каждого человека в каждом акте решения, — это данность, требующая места в любой картине мира. Данности фиксируются; объяснения могут спорить.
II. Чудо как строгий термин
Определение, вокруг которого строится вся конструкция, звучит вызывающе: сознание — это нематериальная способность к рождению чуда. Слово «чудо» здесь не украшение, а термин с точным содержанием. Чудо — рождение абсолютной свободной воли: появление того, что не выводится из предшествующих причин, возникновение чего-то из ничего.
Отсюда — центральное условие. Абсолютная свободная воля может быть рождена только в пустоте. Там, где есть связи, воля не свободна: она собака на цепи, а длина цепи не имеет значения. Шопенгауэр сформулировал знаменитое возражение: человек может делать что хочет, но не может хотеть что хочет — его хотение вплетено в цепь причин. Гипотеза принимает этот вызов всерьёз и потому переносит рождение воли туда, где цепей нет в принципе, — в пустоту, в чистый потенциал, предшествующий всякой обусловленности. Пустота эта не мертва: она живая, рождающая, и первое её порождение — душа, форма, внутри которой живёт дух — сама способность изъявлять волю независимо ни от чего.
Из этого определения следует свойство, которое интуиция сопротивляется принять: свобода воли не бывает частичной. Нельзя перепрыгнуть пропасть на три четверти. Девяносто девять процентов свободы — это несвобода, украшенная процентами. Свобода воли либо есть, либо её нет — и если она есть, она есть у каждого, всегда, целиком. Меняется не она; меняется степень её осознания. Неосознавание свободы не лишает её — оно лишь оставляет человека жить так, как будто её нет.
III. Две свободы
Самая большая ошибка в этой теме — и, возможно, главный источник человеческого отчаяния — смешение свободы воли со свободой поведения. Свобода поведения ограничена всегда: законами физики, законами государства, болезнью, бедностью, чужой силой. Иногда эти ограничения чудовищны. Но они не имеют отношения к свободе воли — так же, как погода не имеет отношения к арифметике.
Об этом знал раб. Эпиктет, один из родоначальников стоицизма, провёл в рабстве годы — то есть в состоянии, где свобода поведения равна нулю, — и именно оттуда принёс различение, на котором держится вся стоическая школа: одно в нашей власти, другое — нет. В нашей власти — суждение, стремление, отношение; не в нашей — тело, имущество, репутация, обстоятельства. Двадцать веков спустя Виктор Франкл повторил это в декорациях, страшнее которых история не придумала: последняя из человеческих свобод — выбирать собственное отношение к любым обстоятельствам — остаётся у человека там, где отнято всё остальное.
Внутренняя свобода — не утешительный приз. Она выполняет точную работу: уравновешивает внешнюю ограниченность. Сжатие тела внешним миром неизбежно давит на сознание — если нет компенсации. Когда человек осознаёт свою способность выбрать абсолютно любое направление мышления, наступает равновесие, а за ним — неожиданное следствие: мир. Пропадает желание воевать с внешним; легче соблюдать правила общества; вокруг появляются союзники. Внутренне свободный человек миролюбив не от слабости, а от отсутствия нужды в войне.
И это умение тренируемо. Направить фокус внимания не туда, куда тащит внешнее давление, а на своё — главное и прекрасное — есть навык, мастерство, растущее от упражнения к упражнению. Не существует внешних препятствий для мечтания: внутренне быть свободным можно всегда.
IV. Ответственность как проявленная воля
Проверка всякой философии — жесточайший выбор. Не учебная дилемма, а положение, в котором оба исхода — зло: убить или быть убитым; спасти одного ценой другого. Здесь обнажается механика, которую в спокойной жизни удаётся не замечать.
В жестоком давлении обстоятельств есть два способа быть. Первый — перенос ответственности: «Я не виноват. Это они напали, они взяли в заложники, они поставили перед выбором. Да, я выбрал — но я этого не хотел; это всё они». Форма понятная, человеческая — и зависимая, реактивная, безответственная. Второй способ — взятие ответственности: «Я попал в эту ситуацию. Я выбирал. Я выбрал лучшее из возможного — и отвечаю за это». Содержание выбора может совпасть до мелочей; пропасть лежит не между решениями, а между позициями.
Более того: аргументация выбора не имеет значения. Один берёт ответственность, потому что так удобно, другой — потому что выгодно, третий — потому что нравственно. Вопрос не в том, почему взял, а в том — взял или не взял. Взятие ответственности и есть свободная воля, ставшая видимой: воля, рождённая в пустоте, проявляется в обусловленном мире именно так. Гарантии правильности нет; есть осознание, что выбор — мой, и что он — лучший из доступных мне.
У этой строгости есть обратная сторона, без которой она превратилась бы в жестокость: не судить. Никто не знает, как поступил бы сам под давлением такой силы. Готовность к ответственности созревает, как созревает всё живое: сначала частичная — за свою комнату, за заправленную постель; затем — за младших, за родителей; однажды — абсолютная, везде и всегда. Требовать от семилетнего подвига двадцатисемилетнего — значит не понимать природы созревания. А тому, кто выбрал и ошибся, оставлено лекарство, которого не заменит ничто: раскаяние. Освобождающая боль, гарантирующая неповторение, — та самая, о которой сказано: более радости на небесах об одном грешнике кающемся, нежели о ста праведниках.
V. Осёл, который не умрёт
Средневековой философии приписывают мысленный эксперимент: осёл, поставленный точно посередине между двумя одинаковыми охапками сена, умрёт от голода, не имея аргумента предпочесть одну другой. Буриданов осёл — красивая конструкция и точная противоположность жизни. В жизни абсолютного равновесия предпочтений не бывает: стрелка весов качнётся обязательно.
Отсюда — утверждение, снимающее целый пласт тревоги: выбор будет сделан всегда. Осознанно или бессознательно, разумом или душой — но будет. Человек, застывший в нерешительности, не находится вне выбора: выбор совершается в нём и без его ведома, и последствия предъявят его задним числом. Уровень развития определяет лишь, кто подпишет решение — сознание или бессознательное; сам факт решения не обсуждается.
И чем сильнее ситуация, тем громче внутренний голос. В подлинно крайних обстоятельствах не бывает проблемы «услышать сигнал» — там будет такой крик души, что его слепой увидит, а глухой услышит. Тревога «а вдруг я не пойму, что делать» относится к воображаемым катастрофам, не к реальным. Реальные говорят сами.
VI. Внимание — мускул воли
Если свобода воли реализуется с помощью внимания, то развитие свободы — это тренировка внимания. Практика предназначена для ситуаций особого рода: когда результат неявен, расчёт невозможен, и разум, лишённый данных, лишь умножает сомнения. Тогда его следует отложить — не как негодный инструмент, а как инструмент не для этой задачи — и обратиться к душе. Три упражнения.
Первое — вопрос об усилении. Не «какой вариант даст лучший результат» — результата не знает никто, — а «какой путь меня усиливает». Вопрос адресуется не рассудку, а сердцу, и отклик приходит как чувство прибавления силы при мысли об одном из путей. Если отклика нет — это тоже ответ: третий вариант, «воздержался».
Второе — вопрос об успокоении. Всякое состояние души сводится к трём: подавленное, возбуждённое, спокойное — и только спокойное воспринимает достоверно. Какой из возможных поступков принесёт спокойствие? Не радость, не облегчение, не победу — именно покой. Ответ на этот вопрос почти никогда не совпадает с ответом страха и почти всегда — с ответом зрелости.
Третье — смена точки зрения. Берётся любой предмет — хоть ведро — и последовательно проживается трижды: с отвращением, с восторгом, с нейтральной точностью. Упражнение выглядит наивным, но тренирует главное: подвижность внимания, способность не прирастать к единственной оценке. Кто освоил три взгляда на ведро, тот освоит три взгляда на обстоятельства своей жизни.
Эти три упражнения не выбирают за человека. Они делают другое: тренируют внимание до той степени, когда становится возможным не уходить от выбора и не уходить от ответственности — а брать её и делать лучший выбор из возможных.
VII. Кода
Остаётся замкнуть круг. В иерархии человеческих потребностей свобода стоит последней, девятой — после безопасности, удовольствия, власти, любви, знаний, творчества, смысла и покоя. Венец созревания, доступный тому, кто прошёл предыдущие восемь. Но свобода воли не стоит в этом ряду: она не достигается — она дана. Врождённая, абсолютная, одинаковая у младенца и мудреца.
Между этими двумя свободами — данной и достигаемой — умещается вся человеческая жизнь. Воля рождается в пустоте; осознаётся — в различении её со свободой поведения; проявляется — во взятии ответственности; тренируется — вниманием; и созревает — в ту свободу, которая венчает путь. И на каждом шаге этого пути остаётся в силе аксиома, которой довольно, чтобы не отчаиваться никогда: у каждой ситуации, какой бы трудной она ни была, всегда есть лучшее решение.
Найти его — работа. Но тот, кто перепрыгнул пропасть — а перепрыгнуть её наполовину нельзя, — уже знает, что работа эта посильна.
О свободе воли, ответственности и рождении чуда
«Нельзя перепрыгнуть пропасть на три четверти. Свобода воли либо есть, либо её нет.»
I. Гипотеза вместо догмы
Спор о свободе воли — едва ли не самый старый долг философии. Детерминисты, от Демокрита до нейробиологов с томографом, указывают: всякое событие имеет причину, и решение, которое вы считаете своим, было предрешено состоянием вашего мозга за мгновения до того, как вы о нём узнали. Либертарианцы отвечают: само переживание выбора — упрямый факт, который не удаётся ни объяснить, ни отменить. Две тысячи лет позиции не сдвинулись ни на шаг — верный признак того, что вопрос поставлен как догматический, требующий окончательного ответа там, где окончательный ответ недоступен.
Честная позиция начинается с признания: мы не знаем, существует ли свобода воли. Доказать её наличие невозможно — по крайней мере, способы такого доказательства не придуманы. Но из этого не следует агностический паралич. Из этого следует другой жанр мышления — гипотеза. Не фантазия и не вера, а предположение, ценность которого измеряется единственной валютой: предсказательной способностью. Если гипотеза верна, прогнозы будут сбываться. Если прогнозы сбываются — гипотезой можно пользоваться, продолжая помнить о её статусе.
Такой ход близок духу Поппера: теория осмысленна не тогда, когда она доказана, а тогда, когда она рискует — выдвигает проверяемые следствия. И у гипотезы свободы воли есть по меньшей мере одно неустранимое основание: сам факт переживания свободного выбора. Его можно объявлять иллюзией, но проигнорировать его — методологическая ошибка. Иллюзия, воспроизводящаяся у каждого человека в каждом акте решения, — это данность, требующая места в любой картине мира. Данности фиксируются; объяснения могут спорить.
II. Чудо как строгий термин
Определение, вокруг которого строится вся конструкция, звучит вызывающе: сознание — это нематериальная способность к рождению чуда. Слово «чудо» здесь не украшение, а термин с точным содержанием. Чудо — рождение абсолютной свободной воли: появление того, что не выводится из предшествующих причин, возникновение чего-то из ничего.
Отсюда — центральное условие. Абсолютная свободная воля может быть рождена только в пустоте. Там, где есть связи, воля не свободна: она собака на цепи, а длина цепи не имеет значения. Шопенгауэр сформулировал знаменитое возражение: человек может делать что хочет, но не может хотеть что хочет — его хотение вплетено в цепь причин. Гипотеза принимает этот вызов всерьёз и потому переносит рождение воли туда, где цепей нет в принципе, — в пустоту, в чистый потенциал, предшествующий всякой обусловленности. Пустота эта не мертва: она живая, рождающая, и первое её порождение — душа, форма, внутри которой живёт дух — сама способность изъявлять волю независимо ни от чего.
Из этого определения следует свойство, которое интуиция сопротивляется принять: свобода воли не бывает частичной. Нельзя перепрыгнуть пропасть на три четверти. Девяносто девять процентов свободы — это несвобода, украшенная процентами. Свобода воли либо есть, либо её нет — и если она есть, она есть у каждого, всегда, целиком. Меняется не она; меняется степень её осознания. Неосознавание свободы не лишает её — оно лишь оставляет человека жить так, как будто её нет.
III. Две свободы
Самая большая ошибка в этой теме — и, возможно, главный источник человеческого отчаяния — смешение свободы воли со свободой поведения. Свобода поведения ограничена всегда: законами физики, законами государства, болезнью, бедностью, чужой силой. Иногда эти ограничения чудовищны. Но они не имеют отношения к свободе воли — так же, как погода не имеет отношения к арифметике.
Об этом знал раб. Эпиктет, один из родоначальников стоицизма, провёл в рабстве годы — то есть в состоянии, где свобода поведения равна нулю, — и именно оттуда принёс различение, на котором держится вся стоическая школа: одно в нашей власти, другое — нет. В нашей власти — суждение, стремление, отношение; не в нашей — тело, имущество, репутация, обстоятельства. Двадцать веков спустя Виктор Франкл повторил это в декорациях, страшнее которых история не придумала: последняя из человеческих свобод — выбирать собственное отношение к любым обстоятельствам — остаётся у человека там, где отнято всё остальное.
Внутренняя свобода — не утешительный приз. Она выполняет точную работу: уравновешивает внешнюю ограниченность. Сжатие тела внешним миром неизбежно давит на сознание — если нет компенсации. Когда человек осознаёт свою способность выбрать абсолютно любое направление мышления, наступает равновесие, а за ним — неожиданное следствие: мир. Пропадает желание воевать с внешним; легче соблюдать правила общества; вокруг появляются союзники. Внутренне свободный человек миролюбив не от слабости, а от отсутствия нужды в войне.
И это умение тренируемо. Направить фокус внимания не туда, куда тащит внешнее давление, а на своё — главное и прекрасное — есть навык, мастерство, растущее от упражнения к упражнению. Не существует внешних препятствий для мечтания: внутренне быть свободным можно всегда.
IV. Ответственность как проявленная воля
Проверка всякой философии — жесточайший выбор. Не учебная дилемма, а положение, в котором оба исхода — зло: убить или быть убитым; спасти одного ценой другого. Здесь обнажается механика, которую в спокойной жизни удаётся не замечать.
В жестоком давлении обстоятельств есть два способа быть. Первый — перенос ответственности: «Я не виноват. Это они напали, они взяли в заложники, они поставили перед выбором. Да, я выбрал — но я этого не хотел; это всё они». Форма понятная, человеческая — и зависимая, реактивная, безответственная. Второй способ — взятие ответственности: «Я попал в эту ситуацию. Я выбирал. Я выбрал лучшее из возможного — и отвечаю за это». Содержание выбора может совпасть до мелочей; пропасть лежит не между решениями, а между позициями.
Более того: аргументация выбора не имеет значения. Один берёт ответственность, потому что так удобно, другой — потому что выгодно, третий — потому что нравственно. Вопрос не в том, почему взял, а в том — взял или не взял. Взятие ответственности и есть свободная воля, ставшая видимой: воля, рождённая в пустоте, проявляется в обусловленном мире именно так. Гарантии правильности нет; есть осознание, что выбор — мой, и что он — лучший из доступных мне.
У этой строгости есть обратная сторона, без которой она превратилась бы в жестокость: не судить. Никто не знает, как поступил бы сам под давлением такой силы. Готовность к ответственности созревает, как созревает всё живое: сначала частичная — за свою комнату, за заправленную постель; затем — за младших, за родителей; однажды — абсолютная, везде и всегда. Требовать от семилетнего подвига двадцатисемилетнего — значит не понимать природы созревания. А тому, кто выбрал и ошибся, оставлено лекарство, которого не заменит ничто: раскаяние. Освобождающая боль, гарантирующая неповторение, — та самая, о которой сказано: более радости на небесах об одном грешнике кающемся, нежели о ста праведниках.
V. Осёл, который не умрёт
Средневековой философии приписывают мысленный эксперимент: осёл, поставленный точно посередине между двумя одинаковыми охапками сена, умрёт от голода, не имея аргумента предпочесть одну другой. Буриданов осёл — красивая конструкция и точная противоположность жизни. В жизни абсолютного равновесия предпочтений не бывает: стрелка весов качнётся обязательно.
Отсюда — утверждение, снимающее целый пласт тревоги: выбор будет сделан всегда. Осознанно или бессознательно, разумом или душой — но будет. Человек, застывший в нерешительности, не находится вне выбора: выбор совершается в нём и без его ведома, и последствия предъявят его задним числом. Уровень развития определяет лишь, кто подпишет решение — сознание или бессознательное; сам факт решения не обсуждается.
И чем сильнее ситуация, тем громче внутренний голос. В подлинно крайних обстоятельствах не бывает проблемы «услышать сигнал» — там будет такой крик души, что его слепой увидит, а глухой услышит. Тревога «а вдруг я не пойму, что делать» относится к воображаемым катастрофам, не к реальным. Реальные говорят сами.
VI. Внимание — мускул воли
Если свобода воли реализуется с помощью внимания, то развитие свободы — это тренировка внимания. Практика предназначена для ситуаций особого рода: когда результат неявен, расчёт невозможен, и разум, лишённый данных, лишь умножает сомнения. Тогда его следует отложить — не как негодный инструмент, а как инструмент не для этой задачи — и обратиться к душе. Три упражнения.
Первое — вопрос об усилении. Не «какой вариант даст лучший результат» — результата не знает никто, — а «какой путь меня усиливает». Вопрос адресуется не рассудку, а сердцу, и отклик приходит как чувство прибавления силы при мысли об одном из путей. Если отклика нет — это тоже ответ: третий вариант, «воздержался».
Второе — вопрос об успокоении. Всякое состояние души сводится к трём: подавленное, возбуждённое, спокойное — и только спокойное воспринимает достоверно. Какой из возможных поступков принесёт спокойствие? Не радость, не облегчение, не победу — именно покой. Ответ на этот вопрос почти никогда не совпадает с ответом страха и почти всегда — с ответом зрелости.
Третье — смена точки зрения. Берётся любой предмет — хоть ведро — и последовательно проживается трижды: с отвращением, с восторгом, с нейтральной точностью. Упражнение выглядит наивным, но тренирует главное: подвижность внимания, способность не прирастать к единственной оценке. Кто освоил три взгляда на ведро, тот освоит три взгляда на обстоятельства своей жизни.
Эти три упражнения не выбирают за человека. Они делают другое: тренируют внимание до той степени, когда становится возможным не уходить от выбора и не уходить от ответственности — а брать её и делать лучший выбор из возможных.
VII. Кода
Остаётся замкнуть круг. В иерархии человеческих потребностей свобода стоит последней, девятой — после безопасности, удовольствия, власти, любви, знаний, творчества, смысла и покоя. Венец созревания, доступный тому, кто прошёл предыдущие восемь. Но свобода воли не стоит в этом ряду: она не достигается — она дана. Врождённая, абсолютная, одинаковая у младенца и мудреца.
Между этими двумя свободами — данной и достигаемой — умещается вся человеческая жизнь. Воля рождается в пустоте; осознаётся — в различении её со свободой поведения; проявляется — во взятии ответственности; тренируется — вниманием; и созревает — в ту свободу, которая венчает путь. И на каждом шаге этого пути остаётся в силе аксиома, которой довольно, чтобы не отчаиваться никогда: у каждой ситуации, какой бы трудной она ни была, всегда есть лучшее решение.
Найти его — работа. Но тот, кто перепрыгнул пропасть — а перепрыгнуть её наполовину нельзя, — уже знает, что работа эта посильна.
Eugeney
На взлет
Нет смысла в поиске места, где вам будет хорошо.
Есть смысл научиться создавать это хорошо в любом месте .
